Марион Фай - Страница 15


К оглавлению

15

— Как сошло твое посещение? — спросила мистрисс Роден, когда сын уже пробыл дома несколько часов. Разговор происходил после того последнего пребывания в Гендон-Голле, когда лэди Франсес обещала быть его женой.

— Ничего себе, говоря вообще.

— Вижу, что тебя что-то огорчило.

— Нет, ничего. Я был несколько озадачен.

— Что они тебе сказали? — спросила она.

— Почти ничего, кроме любезностей, — только в последнюю минуту сорвалось одно слово.

— Знаю, что тебя что-то оскорбило, — сказала мать.

— Лэди Кинсбёри дала мне понять, что терпеть меня не может. Очень странно, что можно питать такие чувства в человеку, почти не обменявшись с ним ни единым словом.

— Говорила я тебе, Джордж, что ездить туда опасно!

— В этом еще не было бы опасности, если б дело этим ограничивалось.

— Что ж тут еще скрывается?

— В этом не было бы опасности, если бы лэди Кинсбёри была только мачехой Гэмпстеда.

— А что ж она еще?

— Она также мачеха лэди Франсес. О, мама!

— Джордж, что случилось? — опросила она.

— Я просил лэди Франсес быть моей женой.

— Твоей женой?

— И она дала слово.

— О, Джордж!

— Право так, мама. Теперь ты поймешь, что лэди Кинсбёри действительно может быть опасна. Когда я подумаю, какая свобода может быть предоставлена ей мучить падчерицу, я едва могу простить себе свой поступок.

— А маркиз? — спросила мать.

— О его чувствах я пока еще ничего не знаю. Я не имел случая говорить с ним после этого маленького происшествия. У меня вырвалось необдуманное слово, которое милэди услышала и за которое сделала мне замечание. Тогда я уехал.

— Какое слово?

— Обыкновенное приветствие, слово, которое употребительно между близкими друзьями, но которое, будучи сказано мною, выдало всю тайну. Я забыл титул «лэди», обязательный для человека в моих условиях при обращении к девушке в ее условиях. Могу себе представить, с каким ужасом на меня будет смотреть теперь лэди Кинсбёри.

— Но, что скажет маркиз?

— И для него также я буду предметом негодования, крайнего негодования. Мысль о соприкосновении с таким низким существом сразу излечит его от всех его легоньких радикальных поползновений.

— А Гэмпстед?

— Гэмпстеда, кажется, ничто, не может излечить от его убеждений; но даже он не особенно доволен.

— Он с тобой поссорился?

— Нет, этого не было. Он слишком благороден, чтобы ссориться по такому поводу. Он даже слишком благороден, чтобы оскорбиться чем-нибудь подобным. Но он не хочет допустить, чтобы это привело к добру. А ты, мама?

— О, Джордж, сомневаюсь, сомневаюсь.

— Ты не хочешь даже поздравить меня?

— Что мне сказать? — Я боюсь, больше чем надеюсь.

— Когда я скажу тебе, что она вся проникнута благородством, что у нее благородное сердце, благородная красота, что она — самое прелестное существо, какое Бог когда-либо создал для счастия человека, неужели ты и тогда не поздравишь меня?

— Желала бы я, чтобы происхождение ее было другое, — сказала мать.

— Я не желал бы в ней никакой перемены, — решил сын. — ее происхождение — самое меньшее из ее достоинств, но мне не хотелось бы в ней ничего изменить.

VI. Парадиз-Роу

Недели через две после возвращения Джорджа Родена в Голловэй, — две недели проведенные его матерью в размышлениях о хорошей, но опасной любви сына, — лорд Гэмпстед явился с визитом в № 11 улицы Парадиз-Роу. Мистрисс Роден жила в № 11, а мистрисс Демиджон в № 10, напротив. В Голловее уже были толки о лорде Гэмпстеде, но пока ничего еще не было известно. Он, правда, несколько раз бывал в доме мистрисс Роден, но всегда являлся так скромно, что его заметили просто, как человека, которого в Холловее никто не знал. Было известно, что он друг Джорджа, так как в первый раз его видели с Джорджем в субботу. Он также заходил в воскресенье и ушел с Джорджем. Мистрисс Демиджон заключила, что он сослуживец Родена, и выразила мнение, что «нечего внимания обращать», желая этим дать понять, что Голловей не обязан интересоваться незнакомцем. Понятно, что товарищи дружны между собой. Два раза лорд Гэмпстед приезжал в омнибусе из Излингтона; при этом случае было замечено, что так как он приехал не в субботу, то что-нибудь да не так. Клерк, которого по субботам отпускают раньше обыкновенного, должен сидеть за работой в понедельник и вторник. Мистрисс Дуффер, которую в Парадиз-Роу ставили несравненно ниже мистрисс Демиджон, заикнулась было, что молодой человек, пожалуй, не почтамтский клерк: это, однако, было встречено с насмешкой. Где ж почтамтскому клерку находить себе приятелей, как не среди себе подобных? «Может быть, он ухаживает за вдовой», — догадалась мистрисс Дуффер. Но с этим также не согласились. Мистрисс Демиджон объявила, что почтамтские клерки слишком практичны, чтоб жениться на вдовах, у которых всего-то двести или триста фунтов в год, и которые, вдобавок, годятся им в матери.

— Но отчего он приехал во вторник, — спросила мистрисс Дуффер, — и отчего он приехал один?

— Ах вы, милая старушка! — воскликнула Клара Демиджон, племянница старой мистрисс Демиджон, думая, что появление красивых молодых людей в Парадиз-Роу — дело естественное.

Все это, однако, ничего не значило в сравнении с тем, что произошло в Парадиз-Роу при случае, о котором теперь пойдет речь.

— Тетушка Джемима, — воскликнула Клара Демиджон, выглядывая в окошко, — этот молодой человек опять приехал в № 11, верхом, а сзади грум.

— Грум! — воскликнула мистрисс Демиджон, быстро вскакивая с места, несмотря на свои ревматизмы, и подбегая к окну.

15